Просветительский проект
ZAUMNIK.RU
УГОЛОК ЗАУМНЫХ НАУК
уроки древних
языков

Иосиф ТРОНСКИЙ

ОЧЕРКИ ИЗ ИСТОРИИ ЛАТИНСКОГО ЯЗЫКА

Глава 1. ИСТОЧНИКИ

<Римская литература и латинские надписи античности как источники для истории латыни><Античная художественная, специальная и христианская литература на латинском языке: папирус, пергамен, палимпсесты><Модернизация и нормализация текстов архаической латыни в классическую эпоху><Народно-разговорный язык: от архаической латыни — к поздней, минуя классическую><Эпиграфические памятники: свод латинских надписей, заговорные таблички><Глоссарии и трактаты римских грамматиков как источник для истории латинского языка>

репетитор латинского языка в СПб

 

мозаика виллы Адриана

Трагическая (женская) и комическая (мужская) маски римского театра. Античная мозаика II в. по Р.Х. из виллы императора Адриана под Римом, ныне — в Капитолийских музеях.

онлайн древнегреческий язык

ИЗУЧЕНИЕ ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО ЯЗЫКА ОНЛАЙН
Филологическая премудрость от создателя сайта zaumnik.ru
УРОКИ ЛАТЫНИ ПО СКАЙПУ

латынь по скайпу

И. М. Тронский. Очерки из истории латинского языка.
Интернет-публикация на основе издания 1953 г.
(М.-Л., издательство Академии наук СССР):
специально для проекта «ZAUMNIK.RU —
Уроки древних языков»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ИСТОЧНИКИ
<Римская литература и латинские надписи античности как источники для истории латыни>

Основным источником для изучения истории латинского языка являются, конечно, тексты, составленные на этом языке, — памятники римской письменности.

Элементарное понимание этих памятников обеспечено уже тем, что владение латинским языком, активное и пассивное, сохранилось с античных времен в непрерывной традиции. Многие языки древности, перестав служить средством общения между людьми, были забыты, и написанные на них тексты превратились в собрание непонятных письмен, которые современная наука с бо́льшим или меньшим успехом „дешифрирует“ и восстанавливает в их былом значении и звучании. Все языки древней Италии (стр. 51 сл.), кроме латинского, относятся к этой категории. Судьба латинского языка сложилась иначе. Когда с распадом античного общества и формированием новых народов на развалинах Римской империи распался и единый латинский язык, он положил начало образованию целого ряда языков нового качества, так называемых романских (новолатинских) языков, и, вместе с тем, перестав служить средством общения для какого-либо народа в целом, продолжал сохраняться в качестве письменного языка — как язык науки, отчасти как язык литературы и официальных актов, как язык католической церкви. В этой более ограниченной функции латинский язык вышел далеко за пределы той территории, которую занимали его носители в античные времена. При всех своих исторических модификациях письменная латынь оставалась „латынью“, т. е. сохраняла и основной словарный фонд и грамматический строй античной латыни; в силу своей „искусственности“, ориентированности на письменные образцы прошлого, она сохранялась в гораздо более неизменных, застывших формах, чем это имеет место в „народных“ языках, обслуживающих потребности устного общения масс. Непрерывная преемственность изучения и использования латинского языка создает, таким образом, прочную основу для элементарного понимания античных текстов, для того, чтобы, с помощью их дальнейшего истолкования и анализа, выводить более глубокие закономерности строя латинского языка и его исторического развития.

От состава этих текстов, от богатства и разнообразия памятников, документирующих различные периоды истории латинского языка, от того, в какой мере в памятниках представлены различные речевые стили, зависят и возможности научной разработки вопросов истории языка, степень охвата различных сторон его развития.

Не менее существенным является и вопрос о сохранности текста памятников, о том, дошли ли до нас тексты в том виде, в каком они были созданы своими авторами, или подверглись каким-либо изменениям в сохранившей их для нас традиции. При использовании памятников с историко-лингвистической целью этот вопрос имеет особо важное значение.

С обеих упомянутых точек зрения представляется целесообразным разбить всю сумму дошедших до нас памятников на две большие группы, резко противостоящие одна другой в своей основной массе как по характеру сохранности текста, так и в отношении отраженных в них речевых стилей: памятники литературные и памятники эпиграфические (надписи); термин „литературный“ понимается при этом широко, включая в себя не только художественную литературу, но и научную, публицистическую — все то, что распространялось в форме книги.

<Античная художественная, специальная и христианская литература на латинском языке: папирус, пергамен, палимпсесты>

Литературные памятники дошли до нас, как правило, в средневековых рукописях.

В античности основным писчим материалом был папирус1, плохо сохраняющийся в европейском климате, и папирусная книга сравнительно быстро погибала2. Сохраниться мог лишь такой текст, который продолжал вызывать к себе интерес и время от времени переписывался заново. С начала новой эры появился гораздо более устойчивый писчий материал, пергамен, но он лишь медленно вытеснял собой папирус и одержал окончательную победу только в поздней античности. Последние века Римской империи, когда происходил окончательный перевод текстов с папируса на пергамен, и являются тем критическим периодом, который определил состав дошедших до нас литературных памятников, но еще до этого многое было безвозвратно утеряно и у самих римлян. Однако число литературных текстов, непосредственно сохранившихся в позднеантичных экземплярах (IV—VI вв. н. э.), крайне незначительно; в огромном большинстве случаев мы имеем лишь позднейшие списки, количество которых, начиная с IX в., с каролингских времен, неуклонно возрастает3.


1 П. В. Ернштедт. Техника изготовления папируса. В сб.: Эллинистическая техника, 1948, стр. 252—256.

2 Единственный случай сохранения папирусов в Европе связан с совершенно исключительными условиями. В городе Геркулануме, засыпанном вместе с Помпеями при извержении Везувия в 79 г. н. э. (стр. 232), обнаружена была целая библиотека — ряд папирусных свитков, в значительной своей части обугленных. Понадобился, таким образом, столь прочный „предохранитель“ от атмосферных воздействий, как вулканическая лава, чтобы папирус мог сохраниться в Италии. В той мере, в какой эти свитки разобраны, они содержат почти исключительно греческие тексты. Папирусные находки в Южном Египте, давшие большой и ценный материал для истории эллинизма, для истории греческой литературы и греческого языка, не принесли еще сколько-нибудь значительного приращения латинских текстов.

3 В некоторых случаях утеряны и средневековые списки, и единственным источником текста оказываются первые печатные издания; так обстоит дело, например, с трактатами Теренциана Мавра (стр. 22), отдельными книгами Ливия, некоторыми частями переписки Цицерона и Плиния — но таких случаев не много.


Состав литературных памятников, имеющихся в нашем распоряжении, является результатом последовательного отбора, производившегося рядом поколений и в древности и в начале Средних веков и сохранившего из письменности прошлого лишь то, что оставалось с той или иной точки зрения актуальным1; для нашей цели нет необходимости входить в подробный анализ изменявшихся на протяжении веков принципов этого отбора. Здесь действовали и потребности практического порядка, нужда в технической, сельскохозяйственной, медицинской или юридической книге, и направленность художественного интереса, и религиозные соображения; большую роль играли потребности школы, обучавшей литературному языку и литературному искусству на выдающихся образцах различных литературных жанров. Необходимо, однако, зафиксировать итоги этого отбора.


1 Ср.: И. М. Тронский. История античной литературы, 1951, стр. 16. — Особый случай составляют так называемые палимпсесты, т. е. рукописи, в которых поверх смытого или выскобленного текста написан другой; при этом нередко сохраняются следы первого текста, и они могут быть прочтены, особенно с помощью химических реактивов или фотографирования. Чаще всего мы находим в палимпсестах античные тексты под христианскими, но бывает и обратное. Палимпсесты важны тем, что сохраняют подчас тексты, не вошедшие в позднеантичный отбор (например, сочинения Фронтона, „Институции“ Гая, трактат Цицерона „О государстве“), или дают известный и без того текст, но в лучшей редакции (комедии Плавта в палимпсесте Амвросианской библиотеки в Милане). Однако палимпсестов немного, и они не меняют общей картины.


Исследователь латинского языка не может не учитывать, что, хотя в его распоряжении имеется большое количество литературных памятников, они все же составляют лишь незначительную часть литературной продукции Рима. От многих видных писателей ничего не осталось, кроме ничтожных отрывков; творчество других авторов представлено лишь отдельными произведениями; лишь в исключительных случаях (например Теренций, Вергилий, Гораций) мы имеем, по-видимому, полное собрание сочинений. При этих условиях многие серьезные вопросы истории языка лишь с трудом могут быть поставлены, например вопрос о роли отдельных писателей в развитии литературного языка. Почти невозможно следить за обогащением словаря, за выпадением устаревших слов из языка; слишком многое зависит здесь от случайных обстоятельств, от засвидетельствованности или незасвидетельствованности слова в дошедших до нас памятниках. В смысле обследованности лексики сохранившихся источников латинист находится в очень благоприятном положении, которому могут позавидовать работники в области любого другого языка. Почти ко всем значительным текстам имеются полные словари; полный словарь латинского языка (еще не законченный), „Thesaurus Linguae Latinae“, содержит под каждым словом все контексты, в которых это слово встречается в римских памятниках с древнейшей поры до II в. н. э., а выборочно — и материал из более поздних античных писателей; но, несмотря на полноту охвата наличных источников, самый характер их зачастую не позволяет выйти за пределы суммарных характеристик отдельных периодов. Необходимо, однако, заметить, что весь этот огромный накопленный лексикологический материал еще почти не использован и что в этом отношении предстоит большая работа.

Далее, имеющиеся памятники очень неравномерно распределены по отдельным периодам. Особенно пострадал от античного отбора архаический период, а также время становления классического языка. От всей литературы до-цицероновского времени уцелели в качестве полных произведений только комедии Плавта и Теренция и сельскохозяйственный трактат Катона Старшего. Для так называемых „золотого“ и „серебряного“ веков (I в. до н. э. и I в. н. э.) материал поступает гораздо более обильно и компактными массами, причем художественная литература (в античном смысле, т. е. включая историографию, красноречие и художественные формы философского изложения) преобладает над научной и технической. Со II в. н. э. картина снова меняется, и среди сохранившихся довольно многочисленных памятников ученая и специальная литература преобладает над художественной, а затем присоединяется и новая религиозная литература, христианская. При этом иногда получаются серьезные пробелы в документации, из которых наиболее чувствительным является отсутствие перехода от „архаического“ языка Теренция и Катона к „классическому“ языку Цицерона, неожиданно вырастающему перед нами во всей полноте своих лексических и грамматических качеств в результате почти полного отсутствия памятников второй половины II в. и начала I в. до н. э.

Утрата почти всей архаической римской литературы отнюдь не компенсируется наличием фрагментов, т. е. цитат из утраченных произведений, которые мы находим у различных римских писателей; так, римские грамматики (стр. 18 сл.) выбирали редкие слова и необычные формы из произведений старинных авторов и приводили соответствующие цитаты, обычно очень краткие. Сами по себе эти материалы представляют значительную ценность, обогащая наши сведения о латинской лексике или морфологии, но установка грамматиков на собирание одних лишь отклонений от „классической“ нормы скорее способна затемнить вопрос о роли того или иного писателя в создании этой нормы и о характерных особенностях его языка в целом. Более показательными в этом отношении нередко оказываются другие цитаты, более обширные по величине, которые приводятся по тем или иным поводам Цицероном и другими авторами (например Геллием, см. стр. 23) без специальной „грамматической“ цели. Большое количество фрагментов имеется лишь от писателей эпохи республики. Не дошедшие до нас произведения позднейшего времени цитируются гораздо реже.

<Модернизация и нормализация текстов архаической латыни в классическую эпоху>

Архаическая литература пострадала больше, чем литература какого-либо другого периода, не только с точки зрения состава памятников, но и в смысле сохранности текста, который легко подвергался модернизации. Правда, в этом отношении судьба различных памятников была неодинакова. Так, комедии Теренция, издававшиеся, вероятно, уже самим автором в виде отдельных книг и рано ставшие предметом заботы римских грамматиков, дошли в относительно сохранной форме. Иначе обстоит дело с текстом Плавта, нашего важнейшего источника для знакомства с архаической латынью на рубеже III и II вв. до н. э.

Praesagibat mi animus frustra me ire quom exibam domo (Aulularia, 178).

‘Предвещала мне душа, когда я выходил из дому, что я напрасно иду’.

Цицерон приводит этот стих в трактате „De divinatione“, I, 34, 65, заменяя индикатив exibam субъюнктивом exirem в согласии с нормами классического синтаксиса, расширившего, по сравнению с эпохой Плавта, употребление субъюнктива во временных придаточных предложениях, вводимых союзом cum. Это — явная модернизация, от которой наше рукописное предание Плавта свободно.

        . . . tempestas quondam fuit
Cum inter nos sordebamus alter alteri
(Truculentus, 380—381).

‘Было некогда время, когда мы друг к другу питали отвращение’.

В то время как амвросианский палимпсест (А; ср. стр. 5 сл.) дает индикатив sordebamus, прочие рукописи (группа Р) имеют чтение sorderemus, т. е. вводят полагающийся по классической норме субъюнктив. Здесь модернизация проникла уже в одну из ветвей рукописного предания.

Duorum labori ego hominum parsissem lubens
Mei te rogandi et tis respondendi mihi
(Pseudolus, 5—6).

‘Я охотно поберег бы труд двоих людей, мой — спрашивать тебя, и твой — отвечать мне’.

Mei — род. падеж личного местоимения ego, и tis — древняя форма род. падежа личного местоимения tu, соответствующая позднейшему tui, служат приложениями к duorum hominum. Архаическое tis, стилистически оправданное пародийно высоким стилем всего отрывка, было впоследствии модернизовано. Текст в приведенной форме восстановлен издателями на основании цитаты у Геллия, где рукописи дают чтение et tui tis, объединяя старую форму с привычной. В трактате Нония (стр. 20) цитируется et tui, т. е. архаическая форма уже окончательно вытеснена. В рукописях Плавта искажение продвинулось еще ступенью дальше: etui (А), et te (Р). Модернизация охватила уже все рукописное предание и могла быть устранена лишь в силу случайности, благодаря цитате у Геллия, которая показывает нам и путь искажения текста: непонятное tis было объяснено („глоссировано“) помощью надписания над ним классической формы tui, которая в дальнейшем вытеснила первоначальную. Не приходится сомневаться в том, что дошедший до нас текст Плавта модернизован и в других местах, где у нас уже нет средств восстановить его подлинный облик.

Дурная сохранность плавтовского текста связана, по-видимому, и с тем обстоятельством, что комедии Плавта на первых порах существовали лишь в форме „сценических, экземпляров“, допускавших переделку текста при возобновлении постановки пьесы. Отсюда ряд вставок, сокращений, двойных редакций, попавших в наши рукописи. Так,

Studeo hercle audire: nam ted ausculto lubens.
Agedum: nam satis lubenter te ausculto loqui.

Второй стих представляет собою не что иное, как измененную редакцию первого, с устранением архаического винит. падежа ted. При таком характере традиции текста его модернизация, в особенности фонетическая и орфографическая, была почти неизбежной, а у последующих переписчиков она все более усиливалась. Род. и дат. падежи местоимения qui или quis имеют обычно в рукописях форму cuius, cui, хотя для эпохи Плавта мы ожидали бы написания quoius, quoi; и действительно, в стихе Captivi, 887, где по недоразумению было прочитано quo iusserat вместо quoius erat, ошибка в распределении букв между словами сохранила следы прежнего написания, а в Asinaria, 589, 593 старая форма quoi оказалась переписанной совместно с позднейшим cui. Совершенно очевидно, что текст Плавта в той форме, какую дают рукописи, а вслед за ними и печатные издания, не может рассматриваться как незамутненный источник, в частности для выводов историко-фонетического порядка, в тех случаях, когда он совпадает с позднейшей нормой, — особенно если его легко было привести в соответствие с этой нормой, не нарушая метрического строения стиха. Для датировки, например, таких процессов III—II вв., как монофтонгизация тех или иных дифтонгов (стр. 194 сл.), текст Плавта бесполезен.

Ясно, что чем далее архаический текст отстоял от нормы „классического“ языка, тем более ему угрожала опасность модернизации и вольных или невольных искажений со стороны переписчиков. Цитаты из древнейшего памятника римской сакральной поэзии, гимна салиев, непонятные уже для самих римлян (Quintilianus, Institutio Оratoria, I, 6, 40: Saliorum carmina vix sacerdotibus suis satis intellecta; ср. Horatius, Epistulae, II, 1, 86—87), дошли до нас по большей части в совершенно искаженном виде. В несколько лучшем положении находятся древнейшие юридические тексты, цитаты из законов 12 таблиц (V в. до н. э.) и так называемых „царских законов“ (leges regiae). Знание 12 таблиц наизусть входило в систему римского образования еще в I в. до н. э. (Cicero, De legibus, II, 23, 59: discebamus enim pueri XII ut carmen necessarium), и текст их, будучи все время на устах, менял свою форму вместе с развитием языка. Например: I, 3: si morbus aevitasue vitium escit, qui in ius vocabit iumentum dato ‘если помехой [для явки ответчика] будет болезнь или возраст, то тот, кто зовет в суд, пусть предоставит повозку’. Слова qui in ius vocabit признаются вставкой толкователя, нарушающей стиль древнеримского законодательства: для 12 таблиц характерны бессубъектные конструкции типа I, 1: si in ius vocat, ito ‘если зовет в суд, пусть идет’ (ср. стр. 131), и прямое указание на легко дополняемый из контекста субъект, сделанное к тому же в форме придаточного предложения, имеет явно позднейший характер. Но и после устранения этой синтаксической модернизации в отрывке не остается ни одного слова, которое сохранило бы форму, свойственную ему в V в. Судя по хронологически близким и даже более поздним надписям, рассматриваемое предложение должно было в первоначальном тексте иметь вид *sei morbos aivotasve vitiom escet, iouxmentom datod. Для того чтобы отрывок получил ту форму, в которой он дошел до нас, должен был совершиться целый ряд фонетических изменений, происходивших на протяжении веков:

текст полностью переведен на фонетику классической латыни. Форма aevitas как фонетический дублет к позднейшему aetas не исчезла и в классическом языке, равно как и начинательный глагол escit (< *es-ske-ti) в функции будущего erit. Вообще говоря, модернизация древних юридических текстов проходила в первую очередь по фонетической линии: морфологические, лексические или синтаксические замены встречаются гораздо реже, и с этой стороны фрагменты 12 таблиц сохраняют свою ценность как один из древнейших памятников архаической латыни.

Мы особо рассмотрели здесь вопрос о модернизации архаических текстов ввиду чрезвычайной важности их для истории языка, но модернизация есть лишь частный случай более общего процесса нормализации текста, устранения из него необычных слов, форм, оборотов. Изучение вариантов рукописного предания показывает, что нормализация распространялась даже на произведения самых „корректных“ авторов, таких, как Цицерон или Цезарь. Каждый античный текст, сохраненный средневековыми рукописями (стр. 4), имеет более или менее длительную историю своего предания, и в этом процессе ошибочная правка играет подчас не менее разрушительную роль, чем ошибки при списывании.

В этом отношении нередко грешат и современные издатели, чрезмерно нормализируя тексты и устраняя из них интересные лингвистические явления. Так, в одном из „царских законов“, приведенном в словаре Феста под словом occisum, мы читаем: si hominem fulminibus occisit ‘если человека убьет молниями’. Более поздние латинские тексты не содержат примеров на безличное предложение с указанием производителя действия в аблативе, но это еще не дает основания отрицать возможность такой конструкции в древнейшем языке и удалять ее из текста, как это обычно делают издатели. Предлагают читать fulmen ‘молния’ или fulmen Iovis ‘молния Юпитера’. Но в первом случае очень трудно будет объяснить происхождение ошибки, замену fulmen на fulminibus, а против второго предположения говорит приводимая тут же Фестом более модернизованная редакция того же постановления homo si fulmine occisus est ‘если человек убит молнией’, — без какого-либо упоминания о Юпитере.

В качестве реакции против увлечения „конъектурами“ иногда возникает и противоположная крайность — чрезмерное доверие к рукописному преданию, недоучет неизбежности в нем некоторого количества ошибок.

Предварительным условием лингвистической работы над античным литературным текстом является, таким образом, критическое отношение к тексту, установление степени его достоверности на основе оценки рукописного предания. Отрыв языкознания от филологии одинаково не желателен с точки зрения интересов обеих дисциплин.

<Народно-разговорный язык: от архаической латыни — к поздней, минуя классическую>

Наконец, литературные тексты — и это очень существенно для их оценки как источников — очень неравномерно отражают различные речевые стили. Одним из наиболее чувствительных пробелов всей нашей информации об истории латинского языка является скудость данных о народно-разговорной речи, характерные черты которой нередко остаются за порогом книжного стиля. При строгой стилистической дифференцированности различных жанров античной литературы особенности разговорной речи могли проникать только в „низменные“ жанры с бытовым содержанием, но и здесь они не служили основой литературного стиля, а привлекались лишь в известной мере, для создания некоторого колорита. С особой силой сказалось в этой области и опустошительное действие „отбора“, определившего собою состав дошедших до нас памятников. Сознательное стремление художественно воспроизвести разговорную речь мы находим только в некоторых частях „Сатирикона“ Петрония (ср. стр. 233). Отсюда то значение, которое приобретают памятники, даже не столько близкие к народной речи, сколько отходящие в ее сторону от литературной нормы, указывающие своими отличиями от литературного языка хотя бы на то направление, в котором развивалась разговорная речь. Историко-лингвистический интерес комедий Плавта определяется не только архаичностью их как документов сравнительно раннего периода развития латинского языка, но и их — относительной — близостью к живой речи. Известный материал в этом направлении дают и другие памятники римской комедии (Теренций, фрагменты тогаты, ателланы), произведения римских сатириков, эпиграмматистов, фамильярная лирика Катулла, письма. Богатое поле для наблюдений представляют письма Цицерона в их стилистических отличиях от его речей и трактатов. Менее отягощены требованиями литературной нормы труды специального (технического) содержания, но таких произведений от „классического“ периода сохранилось сравнительно немного — к их числу принадлежит, например, трактат Витрувия „Об архитектуре“ (20-е годы I в. до н. э.),— так как в этой области „отбор“ был направлен преимущественно на сохранение более поздних памятников, непосредственно отвечавших потребностям той эпохи, когда он производился. Не очень стеснены в отношении „ литературности “ также и некоторые произведения христианской письменности (ср. стр. 257). Позднелатинские литературные тексты, равно как и архаические, содержат больше элементов народно-разговорной речи, чем памятники классического периода.

Исследователи неоднократно отмечали,1 что слова, формы, обороты, встречающиеся в архаическую эпоху и как будто исчезающие в классический период, вновь появляются в позднелатинской письменности и переходят даже в романские языки. Так, соответствие итал. canuto, ст.-исп. canudo, франц. chenu ‘седой’ — побудило исследователей романских языков постулировать латинское прилагательное canutus. Оно, действительно, существует, имелось у Плавта (fragmenta incerta, 16), а затем его можно найти лишь через ряд столетий в позднелатинском памятнике — Acta Andreae et Matthiae. Сочетание безличного глагола lucescit ‘светает’ с указательным местоимением hoc встречается, после Плавта и Теренция, на рубеже IV и V вв. н. э. у Сульпиция Севера. В тех случаях, когда поздняя латынь смыкается с архаической, минуя классическую, мы имеем обычно дело с явлениями народно-разговорной речи, отвергнутыми литературной нормой.


1 См. например: E.Löfstedt, Syntactica II, 1933, стр. 320 сл.


В качестве примера языковой области, не находящей достаточного отражения в текстах, можно привести и сферу детской речи. В словаре Феста—Павла (стр. 20), под словом atavus, мы находим указание на atta (ср. греч. ἄττος, готск. atta, ст.-сл. отьць, русск. отец, алб. at) как обозначение „отца“ в детской речи (pater, ut pueri usurpare solent). В известных нам античных текстах это слово ни разу не встречается, но затем появляется в одном церковном памятнике IX в., опять как слово детского языка.

<Эпиграфические памятники: свод латинских надписей, заговорные таблички>

Существенные дополнения к тем данным, которые можно почерпнуть из литературных текстов, дают надписи (эпиграфические памятники).

Надписи — главным образом на твердом материале — дошли до собирателей и исследователей в той мере, в какой сохранились те предметы — скалы, здания, сооружения, плиты, утварь, пластинки, монеты и т. д., на которых эти надписи в свое время были начертаны — вырезаны, вылиты, намалеваны и т. п. Условия сохранения надписей резко отличны поэтому от условий сохранения литературного текста. Количество известных в настоящее время латинских надписей значительно превышает 100000 и постоянно увеличивается благодаря новым находкам. 1


1 Основным собранием римских надписей является Corpus Inscriptionum Latinarum (сокращенно CIL), издающийся и переиздающийся с 1863 г. Содержание отдельных томов:


Историко-лингвистическое значение надписей определяется тем, что они

  1. дают более раннюю документацию латинского языка, чем литературные тексты,
  2. охватывают всю территорию римского государства и дают возможность в той или иной мере осветить вопрос о диалектных особенностях отдельных местностей,
  3. отражают иные речевые стили, чем литературные памятники, и иногда содержат материал, в известной мере приближающийся к особенностям народно-разговорной речи,
  4. содержат, за немногими исключениями, тексты в не-модернизованном виде.

Для до-литературного периода мы имеем, правда, очень немного надписей. В самом Риме быстрый рост города и его материальной культуры создавал условия, не благоприятствующие сохранению старинных памятников, а за пределы Лация в раннюю эпоху латинская письменность еще не выходила. Древнейший латинский текст найден не в Риме, а в Пренесте („пренестинская застежка“, см. стр. 145). VI—IV века представлены лишь единичными надписями, III—II — немногочисленными и обнаруженными преимущественно вне Рима. Однако и эти немногие памятники позволяют установить ряд важнейших процессов в истории латинского языка и его распространения по территории Италии; вместе с тем, они дают масштаб для оценки сохранности языка литературных текстов, восходящих к III—II вв. Необходимо, однако, учитывать, что многие надписи, особенно официальные, составлены в архаизирующем канцелярском стиле и несколько отстают от реального языкового развития. Особенное значение имеют те тексты, которые поддаются по своему историческому содержанию точной или хотя бы приблизительной датировке и создают, таким образом, как эпиграфические, так и лингвистические критерии для датировки прочих надписей. К числу наиболее интересных текстов конца III—начала II в. относятся древнейшие из надгробных надписей семейства Сципионов, декрет Эмилия Павла от 19 января 189 г. и послание консулов с извещением о решении сената от 7 октября 186 г. по вопросу о святилищах Вакха (так называемое Senatusconsultum de Bacanalibus).1


1 Надписи республиканского времени собраны в первом томе CIL (стр. 14) и затем повторены в следующих томах в зависимости от местности, к которой эти надписи относятся. Важнейшие тексты можно найти также в сборниках: E.Schneider. Dialecti Latinae priscae et Faliscae exempla selecta. 1886. — E.Diehl. Altlateinische Inschriften. 1909. — E.H.Warmington. Remains of old Latin, v. IV, Archaic inscriptions. 1940. — A.Ernout. Recueil de textes latins archaiques. 1947. — Ср. также „Образцы латинских архаических надписей“ в приложении к русскому переводу книги: А.Эрну. Историческая морфология латинского языка. 1950.


С I в. до н. э. материал поступает обильнее, но основная масса сохранившихся надписей относится уже к эпохе империи и охватывает — хотя и с неодинаковой густотой — все ее провинции. Во время кризиса III в. н. э. надписи становятся реже, затем число их несколько возрастает с утверждением домината, а потом постепенно идет на убыль в период распада античного общества.

Значительная часть эпиграфических текстов, восходящих к после-архаическому периоду, выдержана в строгих нормах литературного языка и с точки зрения, например, историко-морфологической не обогащает существенным образом наших знаний по сравнению с тем материалом, который можно извлечь из литературных произведений. Однако и эти памятники отнюдь не лишены языковедческого интереса. В частности они чрезвычайно важны для установления античной орфографии, которая, в свою очередь, служит опорой для различных фонетических и этимологических исследований. В результате фонетических процессов, происходивших в различное время, как-то:

в средневековых рукописях создалась невообразимая орфографическая путаница, остатки которой не до конца изжиты и в современных школьных учебниках (coelum вм. (caelum и т. д.), и лишь систематическое изучение надписей, и в первую очередь тех эпиграфических текстов, язык которых не содержит отклонений от литературной нормы, позволяет в ряде случаев восстановить античное написание слов; добавочным источником служат при этом показания римских грамматиков (см. ниже, стр. 22). Имеет значение и то обстоятельство, что в тщательно изготовленных надписях нередко проводится обозначение долготы гласных помощью удвоения букв, „длинной иоты“ и „апексов“ (ср. стр. 144); благодаря этому надписи становятся ценным источником сведений о латинской просодии. Обозначение долгот никогда не производится на надписях последовательно, и отсутствие апекса в каком-либо единичном памятнике не является свидетельством краткости соответствующего гласного; но систематическое отсутствие апекса на гласном какого-либо слова или в каком-нибудь положении уже может рассматриваться как аргумент в пользу его краткости. Сокращение долгих гласных перед -nt- и -nd- (amănt, amăndus, valĕnt) устанавливается, например, на основании греческих транскрипций типа Βαλεντῖνος = Valĕntīnus и полного отсутствия апексов в многочисленных случаях этого положения гласных на надписях.

Особое значение для лингвиста имеют те надписи, составители которых недостаточно владели литературным языком и правилами орфографии; в отклонениях от грамматических норм книжного стиля, в дисграфиях (неправильных написаниях) обнаруживаются такие тенденции народно-разговорной речи, которые в литературные памятники или вовсе не проникают, или проникают гораздо позже, чем они засвидетельствованы в надписях. В эпиграфическом материале нередко оказывается зафиксированным начало процессов, получающих свое завершение уже в романских языках, за пределами латыни в собственном смысле этого слова.

Степень отдаленности от литературного языка зависит и от общего характера надписи, от ее назначения, и от уровня образования ее составителей. В официальных документах времени ранней империи отклонения от литературной нормы встречаются лишь спорадически, но с IV в. н. э. они попадаются уже чаще. Более богатый материал в этом отношении содержат частные надписи, в первую очередь многочисленные тексты на надгробных памятниках. Следует, однако, иметь в виду, что и надгробные надписи обычно имеют некоторую претензию на „литературность“, составляются в определенной стилевой традиции, нередко в стихах; они ориентированы поэтому на литературный язык, и лишь недостаточное владение им приводит к тому, что грамматические и фонетические особенности народно-разговорной речи с большей или меньшей силой прорываются наружу, отнюдь не отражаясь здесь в полной мере. Разумеется, чем непритязательнее текст, тем более он свободен от влияния книжности. Таковы, например, надписи — обычно очень короткие — на предметах домашнего инвентаря, надписи, намалеванные или нацарапанные на стенах домов. Эта последняя категория могла сохраниться в сколько-нибудь значительных размерах лишь при исключительных обстоятельствах, но в засыпанных извержением Везувия Помпеях мы имеем тысячи совершенно непритязательных текстов, свидетельствующих о строе живой латинской речи своего времени (подробнее о помпейских надписях см. стр. 232 сл.); некоторый аналогичный материал обнаружен и в самом Риме, в караульной седьмой пожарно-полицейской когорты (cohors vigilum) и в служебных помещениях императорского дворца на Палатине.

Заслуживает упоминания еще одна категория сравнительно далеких от книжного языка надписей. Это так называемые tabellae devotionis ‘заговорные дощечки’ со всевозможными наговорами и „присушками“ против каких-либо ненавистных лиц, соперников, соперниц и т. п.; адресованные подземным богам, эти дощечки опускались в гробы или свежие могилы в расчете на то, что покойник доставит их по назначению. Низкий культурный уровень людей, прибегавших к подобного рода средствам, дает себя знать также и в языке и орфографии tabellae devotionis. Имеется свыше сотни таких дощечек с латинским текстом; древнейшие относятся еще к I в. до н. э. 1


1 Древнейшие тексты опубликованы в American Journal of Philology, t. 33, suppl., 1912. Материал, найденный до 1903 г., собран в кн.: Audollent, Defixionum tabellae, 1904.


Хотя надписи и являются памятниками, дошедшими непосредственно от античности, не следует думать, что текст их всегда в точности отражает намерения составителя. Ошибки графического характера — смешение сходных букв, перестановка их, повторения, пропуски по недосмотру или за отсутствием места — представляют собой весьма частое явление, в котором одинаково бывает повинен и мастер, изготовлявший надпись, и „автор“, оставивший следы своего творчества где-либо на стене. Если в Senatusconsultum de Bacanalibus в трижды повторенной формуле dum ne minus senatoribus C adesent мы один раз находим написание senatorbus, то это, очевидно, лишь графическая ошибка, пропуск i, а никак не свидетельство того, что в латинском языке II в. до н. э. возможно было присоединение окончания -bus к согласной основе без элемента -i-, проникшего в согласное склонение из склонения основ на -i- (senatoribus по аналогии civi-bus). Пользуясь эпиграфическим материалом как историко-лингвистическим источником, необходимо учитывать наличие графических ошибок, и только то, что встречается более или менее часто, может рассматриваться как достоверно засвидетельствованная особенность языка.

Не во всех случаях, наконец, эпиграфические памятники, свободны и от последующих искажений текста. Некоторые надписи реставрированы — в античности или в позднейшие времена. К их числу принадлежит и надпись на так называемой ростральной колонне по случаю морской победы консула Дуилия над карфагенянами в 260 г. до н. э. Более ранние тексты открыты были сравнительно недавно, и в течение долгого времени эта надпись, рассматривавшаяся как древнейший датируемый документ римской эпиграфики, сбивала с толку исследователей своей пестрой смесью архаических и позднейших элементов языка, к которым присоединяется и значительное количество лжеархаистических форм, в действительности никогда не существовавших. Комбинируя археологические и лингвистические данные, удалось установить, что и колонна и надпись реставрированы в начале эпохи империи и что ее текст отражает лишь представления римских антикваров о языке III в. до н. э. Зная, что в древних памятниках e нередко соответствует позднейшему ĭ, o — позднейшему ŭ, что аблатив имел в ряде случаев отпавший впоследствии конечный элемент -d, эти антиквары обобщили свои наблюдения и подставляли e и o вместо исконных ĭ и ŭ, придавали каждому аблативу конечное -d; при этом получались невозможные формы вроде exfociunt = effugiunt (с исконным -ŭ-, ср. φεύγω), между тем как характерные для III в. до н. э. дифтонги ai и oi всюду заменены позднейшими ae, oe. Такая реставрация надписей, все же представляет собою редкий случай и не характерна для категории эпиграфических памятников в целом.

Таким образом, к надписям, как и к любому другому виду источников, нельзя подходить без должной критики; однако значение их для историко-лингвистического исследования огромно. Научная разработка истории латинского языка началась с того момента, когда язык надписей стал предметом систематического изучения.

<Глоссарии и трактаты римских грамматиков как источник для истории латинского языка>

Рядом с текстами, литературными и эпиграфическими, вторым нашим источником служат свидетельства античных авторов, в первую очередь сообщения римских грамматиков, о латинском языке. В их трудах собран огромный лексикографический материал, дано подробное и систематическое изложение латинского словоизменения; им же мы обязаны большей частью известных нам отрывков из произведений архаических римских писателей.

О начатках римской грамматики и ее роли в формировании латинского литературного языка мы будем говорить в разделе о становлении классической латыни (стр. 185 сл.). Последующая история римских грамматических учений еще ждет своего исследователя.1 Не выяснен в достаточной мере ни круг литературных памятников, охваченных исследованиями римских грамматиков, ни принципы, по которым они отбирали материал, ни теории, на основании которых они его истолковывали. Мы ограничимся здесь кратким указанием на важнейшие дошедшие до нас труды, которыми приходится пользоваться при изучении истории латинского языка.


1 Труды, имеющиеся по этому вопросу, или совершенно устарели (например: H.Steinthal. Geschichte der Sprachwissenschaft bei den Griechen und Römern, 2 изд., 1890/91, или L.Ieep. Zur Geschichte der Lehre von den Redeteilen bei den lateinischen Grammatikern, 1893; обе эти книги и при выходе в свет не стояли на уровне знаний своего времени), или представляют собой лишь предварительную разведку и попытку установления филиации источников без рассмотрения грамматических теорий по их содержанию, как например: K.Barwick. Remmius Palaemon und die römische Ars grammatica, 1922.


Закон „отбора“, действовавший при сохранении литературы технического содержания (стр. 5 сл.), имеет силу и в отношении произведений римских грамматиков. До нас дошли главным образом произведения более позднего времени, зачастую являющиеся уже компиляциями или сокращенными изложениями трудов более ранних авторов.

Процесс постепенного сокращения („эпитомирования“) может быть проиллюстрирован на судьбе одного из самых значительных памятников римской лексикографии, словаря Веррия Флакка.

Античная лексикография не ставила себе целью охватить весь словарный состав языка, а преследовала обычно либо этимологические, либо глоссографические цели (термин „глосса“ означает редкое, непонятное и потому нуждающееся в истолковании слово), либо, наконец, цели реального, историко-антикварного толкования. В начале новой эры Веррий Флакк подвел итог лексикографическим работам римских ученых республиканского периода в огромном труде „De significatu verborum“. Слова были расположены в алфавите первых букв (внутри буквы алфавитное расположение уже не соблюдалось) и сопровождались многочисленными цитатами из римских литературных памятников, поясняющими употребление слова. Цитировались и старинные тексты и современные авторы — вплоть до Вергилия. Точные размеры словаря не известны, но отдельные буквы обнимали по нескольку книг; так, упоминается пятая книга из числа занятых буквой P. Труд Веррия Флакка полностью не сохранился; его вытеснило извлечение, составленное примерно в III в. н. э. Помпеем Фестом. Фест, по его собственному признанию, исключил из словаря Веррия Флакка те слова, которые считал уже отжившими и вышедшими из употребления, а прочий материал сократил, значительно уменьшив общий объем словаря и доведя его до 20 книг. Однако и извлечение Феста плохо сохранилось: до нас дошла лишь одна рукопись и притом в тяжело поврежденном виде: первая половина ее пропала, а оставшаяся часть пострадала от огня. Целиком дошло извлечение, сделанное из „извлечения“ Феста Павлом Дьяконом, современником Карла Великого. Павел опускает цитаты, ограничиваясь кратким объяснением слов.1


1 Sexti Pompei Festi de verborum significatu quae supersunt cum Pauli epitome…, ed. Lindsay, 1913.


Значительное место занимает лексикографический материал и в большой компиляции Нония Марцелла (III—IV вв. н. э.) „De compendiosa doctrina ad filium“. Ноний — архаист, и „сжатая наука“, которую он намерен преподать сыну, состоит в умении употреблять старинные слова, встречающиеся у писателей времен республики. Значение труда Нония — в его цитатах; сатиры Луцилия или „Менипповы сатуры“ Варрона известны нам главным образом по отрывкам, приводимым Нонием.1 К более позднему времени относится большой энциклопедический труд Исидора Севильского (VI—VII вв.) „Etimologiae“, или „Origines“. Ценный и не известный из других источников материал содержат многочисленные „глоссарии“ (начиная с VII в. н. э.) как двуязычные, латино-греческие и греко-латинские, так и чисто латинские; в этих последних старинные слова объясняются с помощью более употребительных в позднее время, но бывает и обратное, когда позднейшие слова или формы получают истолкование через классические, например cetus : quietus.2


1 Nonii Marcelli de compendiosa doctrina libros XX…, ed. Lindsay, 1903.

2 Глоссарии собраны в „Corpus glossariorum Latinorum“, 1888—1923.


Из грамматической литературы республиканского периода сохранились в связном виде только 6—10-я книги трактата Марка Теренция Варрона (116—27) „De lingua Latina“, состоявшего из 25 книг. В этом произведении разбирались вопросы этимологии, флексии и синтаксиса.

Речь по природе троечастна, — говорит Варрон (VIII, 1), — и первая часть ее — как слова были установлены для вещей; вторая — каким образом они, отклонившись от этих последних, приобрели различия; третья — как они, разумно соединяясь между собой, выражают мысль.

Дошедшие до нас книги содержат конец первой, этимологической части трактата (кн. 5—7-я) и начало второй части, посвященной „отклонению“, т. е. флексии (кн. 8—10-я); в этих последних книгах излагается спор между двумя грамматическими школами — аномалистов и аналогистов (ср. стр. 187). Трезвость суждения и внимательное отношение к своеобразию строя латинского языка выгодно отличают изложение Варрона от позднейших грамматических теорий, в которых нередко наблюдается стремление механически переносить в латинскую грамматику категории, установленные для греческого языка.

Позднейшая теория запечатлена в многочисленных позднеантичных руководствах „грамматической науки“ (ars grammatica), отличающихся друг от друга только объемом, а по существу составленных в единой традиции, с незначительными отклонениями в трактовке отдельных грамматических проблем. Основную часть такого руководства составляет учение о частях речи с их „акциденциями“, т. е. обнаруживающимися в них грамматическими категориями, устанавливаемыми, главным образом, на основании морфологических наблюдений; заканчивается изложение синтактико-стилистическим разделом о „достоинствах и недостатках речи“, причем синтаксический материал обычно группируется вокруг вопроса о так называемом „солекизме“ — невзаимосогласованном предложении. Основной части предшествуют разъяснения таких понятий, как звук, буква, слог, ударение, а введением ко всему служит определение „грамматической науки“ и ее задач.

Древнейшие из дошедших до нас римских руководств относятся к III—IV в. н. э., но самый тип может быть прослежен в Риме гораздо раньше, по крайней мере в I в. н. э.: уже Квинтилиан в своем кратком обзоре „грамматической науки“ (Institutio Oratoria, I, гл. 4—5) придерживается такого порядка расположения материала. Этот римский тип учебника не полностью совпадает с построением греческой грамматики Дионисия Фракийского, получившей у греков каноническое значение; так, обязательный у римлян завершающий стилистический раздел отсутствует в грамматике Дионисия. Римский вариант по своему построению примыкает к более ранней эллинистической традиции, известной по сохранившемуся лишь в конспективном изложении Диогена Лаэртия трактату философа стоика Диогена Вавилонского (первая половина II в. до н. э.) Περὶ φωνῆς. Стоическая грамматика, переработанная на греческой почве александрийцами, попала в Рим через стоическую школу пергамских филологов еще во II в. до н. э. (ср. стр. 186 сл.) в своем первоначальном виде, и Рим, впоследствии усвоив основное содержание александрийской грамматической системы, сохранил структуру и ряд деталей стоического изложения.

Из сохранившихся руководств наиболее обширными являются трактаты Харисия (IV в.), Диомеда (IV в.) и огромный труд Присциана (начало VI в.) „Institutio de arte grammatica“, несколько отличающийся от обычного римского типа и основанный на грамматической системе Аполлония Дискола, известного греческого грамматика II в. н. э. Широко распространено было в школьной практике руководство Доната (IV в.), сохранившееся в двух вариантах, полном и сокращенном („Ars maior“ и „Ars minor“); к Донату имеется ряд комментариев (Сервия, псевдо-Сергия, Помпея, Кледония и др.). Боковые линии римской грамматической традиции представлены трудами Сацердота (конец III в.), Мария Викторина (IV в.), Проба (IV в.), Консенция (вероятно, V в.).

Помимо общих грамматических руководств, дошли трактаты по специальным вопросам. Орфографии посвящены работы Велия Лонга (II в.), Теренция Скавра (II в.) и других позднейших авторов. Вопросы фонетики античная теория тесно связывала с ритмометрическими проблемами, и самое подробное описание звуков латинского языка мы находим в произведении Теренциана Мавра (II—III вв.) „De litteris, de syllabis, de metris“.

Грамматическое учение, представленное во всех этих трудах, сложилось в основных своих чертах во II—III вв. н. э., в период господства архаистического направления в римской литературе. Наблюдения грамматиков относятся главным образом к литературному языку времен республики и века Августа; явления более позднего времени редко вызывают у них интерес. Еще меньше внимания уделяют они народно-разговорной речи, которая попадает в их кругозор лишь в негативном плане, в порядке предостережения от орфоэпических и орфографических ошибок. В этом отношении интересно приложение к руководству Проба, так называемое „Appendix Probi“, в котором имеется перечень 227 правильных форм с противопоставлением им форм неправильных: telonium non toloneum, speculum non speclum и т. д. Имеются в виду, очевидно, часто встречающиеся в живой речи и в письме нарушения нормы литературного языка. В том же приложении к Пробу есть раздел „differentiae“, семантических различий между словами, близкими по значению или по звучанию, и в числе этих последних имеются слова, сблизившиеся между собой по звучанию в результате фонетических процессов эпохи империи (labat : lavat). К сожалению, ни время, ни место составления „Appendix Probi“ не могут быть точно определены.1


1 Римские грамматические трактаты собраны в изд.: H.Keil. Grammatici Latini (сокращенно GL), тт. I—VII (с дополнением: Anecdota Helvetica, ed. H. Hagen), 1857—1880.


Труды грамматиков в значительной мере обесцениваются недостатками, присущими античной языковой теории: ограниченностью лингвистического интереса, замыкающегося в пределах родного языка, и притом почти исключительно с узко практической нормативной целью, ошибочными представлениями о языковом развитии, мыслящемся как ряд сознательных „изобретений“, а также о соотношении между звуком и значением, наивностью фонетических представлений, неумением анализировать морфологический состав слова, склонностью к этимологической фантастике. У римлян к этому присоединяется порой и некритическое следование греческим теориям. Толкования, которые римские грамматики дают фактам латинского языка, оказываются часто — хотя и отнюдь не всегда — для нас бесполезными. Но это еще не опорочивает свидетельской ценности их показаний о самих фактах. Вопрос о том, не искажены ли факты в угоду ложной теории, приходится, конечно, решать от случая к случаю, но там, где есть возможность проверить грамматическую традицию помощью сопоставления с другими источниками, эта традиция чаще всего подтверждается. Мы будем иметь возможность убедиться в этом при разборе сложного и спорного вопроса о латинском ударении (стр. 161 сл.). Дело исследователя — отделить фактическое зерно от шелухи наивных или ошибочных объяснений.

Рядом с грамматической литературой в узком смысле слова приходится использовать, на тех же основаниях, авторов, писавших по смежным вопросам. В трудах римских антикваров, например в „Аттических ночах“ Авла Геллия, в реторических трактатах Цицерона и Квинтилиана, в комментариях к римским писателям, например у Сервия или Макробия, можно почерпнуть много данных, дополняющих грамматическую традицию.

Наконец, материал для истории латинского языка доставляют другие языки, с которыми латинский находился в тех или иных исторических соотношениях.

Этот вопрос имеет разные стороны.

Простейший случай — лексические заимствования. Слово, заимствованное другим языком у латинского, может стать источником недоступных нам иным путем сведений о латинском слове, и к такому источнику нередко приходится обращаться при исследованиях историко-фонетического порядка. Передача латинского e или o помощью греческих ε, η, или ο, ω дает ответ на вопрос о краткости или долготе латинского звука там, где его просодия не может быть определена, исходя из римского материала. Хронология перехода латинского палатализованного c в аффрикату (= русск. „ц“) устанавливается на основании заимствований из латинского языка в германских и кельтских языках.

Гораздо сложнее обстоит дело с использованием материала других языков, если речь идет не о заимствованиях, а о более глубоких, генетических связях между языками. Для латинского языка эта проблема встает в двояком аспекте — по отношению к группе индоевропейских языков, в состав которой он входит, и по отношению к группе романских языков, для которой он является предком. Вопросом об этих соотношениях мы займемся в главах второй и седьмой.

 

онлайн древнегреческий язык

ИЗУЧЕНИЕ ДРЕВНЕГРЕЧЕСКОГО ЯЗЫКА ОНЛАЙН
Филологическая премудрость от создателя сайта zaumnik.ru
УРОКИ ЛАТЫНИ ПО СКАЙПУ

латынь по скайпу

 


© ЗАУМНИК.РУ, Егор А. Поликарпов — конспективные леммы в ломаных скобках; раскрытие латинских сокращений.